|
Ареопагитика (Джон Мильтон) (Перевод Евгеньева В.В.)
()
()
Я без колебаний предоставляю вам* прекрасную возможность обнаружить и ту любовь к истине, которая вам в высокой степени свойственна, и ту прямоту суждения, что позволяет вам судить о себе беспристрастно,- пересмотрев изданный вами Закон о надзоре за книгопечатанием**, трактующий о том, что "с сего времени ни одна книга, брошюра или листок не могут быть отпечатаны без предварительного рассмотрения и одобрения теми или, во всяком случае, тем, кто будет для сего назначен". Я не касаюсь здесь той части этого закона, которая справедливо удерживает за каждым его преимущественное право распоряжаться своей рукописью***, или той, что опекает неимущих, - мне остается только надеяться, что люди достойные и трудолюбивые, не преступающие этих статей, не подвергнутся притеснениям и наказанию. Но что до другого раздела, учреждающего надзор за книгопечатанием, раздела, который, как нам казалось, скончался вместе с родственными ему обычаями Великого поста и Брачной лицензии****, когда уничтожилась власть епископов*****, - то тут я намерен изложить пред вами свое суждение о том, во-первых, что сочинители этого постановления не могут быть терпимы в вашей среде; во-вторых, о том, как вообще следует рассматривать чтение каких бы то ни было книг и как Закон этот нимало не способен предупредить появления поносительных, возмутительных и непристойных сочинений, к чему он главным образом предназначен; и, наконец, о том, что он будет прежде всего сдерживать всякое просвещение и заглушать голос Истины, не только расхолаживая и притупляя уже обретенные нами навыки образованности, но и препятствуя и подрезывая крылья будущим открытиям как в божественной, так и в светской науке.
* ()
** ()
*** ()
**** ()
***** ()
Не стану отрицать того, что поведение книг, как и поступки людей, должно быть предметом самого пристального и попечительного надзора церкви и государства, и соответственно с этим их должно подвергать, как преступников, аресту, заточению и самому строгому суду: ибо книгу нельзя считать неодушевленной вещью; в ней сокрыты жизненные силы, способные проявить себя в той мере, в какой эту способность обнаруживает создавший ее гений - нет, больше того, - в ней, как в фиале, хранится чистый и крепкий раствор того живого интеллекта, который вскормил ее. Я знаю, что книги обладают жизненной и плодотворящей силою, вроде зубов легендарного дракона*, и если их посеять, то из земли могут выйти воины. Но, с другой стороны, необходима великая осторожность в суждениях, потому что убить хорошую книгу едва ли не то же, что убить человека; убивающий человека губит разумное создание, образ божий; но тот, кто уничтожает хорошую книгу, губит самый разум, гасит светоч божественного образа. Множество людей только обременяют собой землю, тогда как хорошая книга - это драгоценный живительный сок созидательного духа, сокровенный и сбереженный для будущих поколений. Конечно, ни одно поколение не может возродить прошлого без великих потерь; сменяя друг друга, эпохи часто не в силах восстановить некогда отринутой и утраченной истины, в которой нуждаются и без которой прозябают целые народы. Следовательно, мы должны быть весьма осмотрительны, определяя наказание для одушевленного труда деятелей общества, чтобы не расплескать настоенную человеческую жизнь, которая содержится и сохраняется в книгах; ибо мы усматриваем в этом род человекоубийства, а то и мученичества, а если речь идет о преследовании печати вообще - поголовного избиения, потому что в этом случае наказание не ограничивается разрушением элементарной жизни, но уничтожает эфирную, или пятую субстанцию**, дыхание самого разума, т. е. убивает скорее бессмертное, чем просто живое. Но чтобы отвести от себя обвинение, будто я, выступая против цензурного дозволения, проповедую вседозволенность, я готов взять на себя труд показать на примерах из истории, как древние и славные общества поступали в подобных случаях вплоть до того времени, когда идея надзора, выползшая из недр инквизиции***, была подхвачена нашими прелатами**** и захватила иных из наших пресвитеров*****.
* ()
** ()
*** ()
**** ()
***** ()
В Афинах, где словесность и науки были распространены более, нежели в других греческих городах, я нахожу только два рода сочинений, на которые правительство считало необходимым обращать свое внимание: во-первых, это богохульные и безбожные писания и, во-вторых, поносительные. Так, судьи Ареопага* распорядились сжечь книги Протагора, а его самого изгнать из города за сочинение, начинавшееся следующим признанием: "Мне неизвестно, существуют боги или нет"**. А для того, чтобы предупредить публичное бесчестье, было определено, что ни один человек не может быть назван по имени, как это делалось в старых комедиях***, почему мы можем составить себе понятие о том, как предотвращались личные оскорбления. И, очевидно, благодаря этому способу умели весьма скоро и успешно, по словам Цицерона****, и усмирить отчаянные головы других безбожников, и прекратить открытые поношения, что и подтвердилось впоследствии. Прочие же учения и суждения нимало не заботили правителей, даже если в них проповедовалось сластолюбие и отрицался божественный промысел. И нам не приходилось читать, чтобы Эпикур*****, или вольнодумная Киренская школа******, или нечестивое учение киников******* подвергались когда-нибудь осуждению законов. Совершенно также нигде не сказано, что сочинения древних комедиографов были запрещены, хотя их и не позволялось играть; зато широко известно, что Платон советовал читать Аристофана - самого невоздержанного из них - своему царственному ученику Дионисию********, и это нетрудно извинить, если вспомнить, что святой Златоуст********* ночами изучал этого писателя и умел очищать от непристойностей его сильный язык, чтобы воспользоваться им в своих вдохновенных проповедях. Что же касается до другого важнейшего города Греции, Лакедемонии**********, законодатель которого, Ликург***********, был так предан изящным наукам, что первым вывез из Ионии разрозненные произведения Гомера и послал с Крита поэта Фалеса************, чтобы тот своими нежными песнями и стихами смягчил суровый нрав спартанцев и приготовил их к принятию гражданских законов, - то приходится только удивляться тому, что они были так невежественны и неначитанны, и не знали других развлечений, кроме войн. Они, конечно, не нуждались в цензуре, потому что не признавали иных книг, кроме своих Лаконических изречений*************, и воспользовались незначительным предлогом, чтобы удалить из города Архилоха**************, - по-видимому за то, что его творения были слишком возвышенны в сравнении с их военными балладами и ронделями***************; едва ли причиной могли быть иные чересчур вольные его стихи, ибо в этом отношении спартанцы и сами не были слишком строги, но вели разнообразно развратную жизнь: недаром Эврипид в "Андромахе" утверждает, что все их женщины распутны****************. Итак, теперь нам ясно, какого рода книги у греков подвергались преследованию. Римляне тоже в продолжение многих веков обучались только грубому военному искусству и с этой стороны более всего походили на лакедемонян; все их познания сводились к их Двенадцати заповедям***************** и Коллегии понтификов****************** с ее Авгурами и Фламинами*******************, обучавшими их Религии и законам. Поэтому они были до такой степени невежествены в других науках, что когда явившиеся в Рим с посольством******************** Карнеад*********************, Критолай********************** и стоик Диоген*********************** воспользовались этим случаем, чтобы познакомить римлян со своими учениями, то даже Катон-Цензор************************ принял их за совратителей и просил Сенат немедленно удалить их и изгнать из Италии всех подобных им аттических болтунов. Однако Сципион************************* и другие наиболее благородные сенаторы не согласились с ним, зная сабинскую строгость его нрава**************************, обошлись с послами достойно и почтительно, да и сам Цензор в конце концов, на склоне лет, обратился к изучению того, что прежде так настойчиво преследовал***************************. В эти же годы первые латинские комедиографы Невий и Плавт**************************** наводнили Город целиком заимствованными у Менандра и Филемона пьесами. Тогда и понадобилось решить, как поступать с оскорбительными сочинениями и сочинителями; и вот уже Невия за его необузданное перо бросают в темницу, и Трибуны освобождают его только после публичного покаяния. Известно и то, что при Августе поносительные сочинения предавали огню, а их авторов преследовали*****************************. Подобная же строгость, когда требовалось, применялась, конечно, и в отношении неблагочестивых писаний о почитаемых древними богах. В остальном же содержание книг правительство не занимало. Поэтому Лукреций мог невозбранно излагать стихами Меммию эпикурейское свое учение******************************, и такой великий и бдительный государственный муж, как Цицерон, оказал ему честь, переиздав этот его труд хотя и оспоривал это учение в своих книгах*******************************. Отнюдь не преследовались и острая сатира и неприкрытая грубоватость Луцилия********************************, ни сочинения Катулла или Флакка*********************************. А если мы обратимся к предметам политическим, то заметим, что хотя Тит Ливий********************************** в своей истории и восхвалял партию Помпея, однако его труд не был вследствие этого запрещен Октавием Цезарем, принадлежавшим другой партии***********************************. А то, что Октавий наказал старика Назона************************************ за его игривые юношеские стихи, было, конечно, только формальным предлогом, имевшим какую-то таинственную причину; притом же книги его не запрещались и не изымались*************************************. С этого времени в Римской империи преобладает жестокое самовластье, и потому не приходится удивляться, что оно принуждало умолкать не столько дурные, сколько хорошие книги. Но я полагаю, что уже с достаточной подробностью показал, какого содержания книги подвергались у древних гонению; обо всем прочем позволялось рассуждать беспрепятственно.
* ()
** ()
*** ()
**** ()
***** ()
****** ()
******* ()
******** ()
********* ()
********** ()
*********** ()
************ ()
************* ()
************** ()
*************** ()
**************** ()
***************** ()
****************** ()
******************* ()
******************** ()
********************* ()
********************** ()
*********************** ()
************************ ()
************************* ()
************************** ()
*************************** ()
**************************** ()
***************************** ()
****************************** ()
******************************* ()
******************************** ()
********************************* ()
********************************** ()
*********************************** ()
************************************ ()
************************************* ()
Проходит время, и императоры обращаются в христианскую веру*, но я не нахожу, что их отношение к этому предмету стало строже в сравнении с прежним обычаем. Сочинения тех, кого они считали великими еретиками, рассматривались, опровергались и предавались проклятию на Вселенских соборах, и только после этого они могли быть запрещены или сожжены императорской властью. Книги же языческих писателей, - если только они не были явно обращены против христианства, как, например, труды Порфирия** и Прокла***, - не встречали заметного противодействия приблизительно до 400 года, когда на Карфагенском соборе**** даже епископам запрещено было читать книги неверных, хотя еретические читать позволялось, между тем как прежде, напротив, с недоверием относились скорее к произведениям еретиков, чем к языческим. Все же до 800 года все первоначальные Соборы и епископы обыкновенно ограничивались тем, что просто объявляли книги, чтение которых возбранялось, оставляя на совести каждого следовать или не следовать этому совету, о чем свидетельствует и отец Паоло, знаменитый обличитель Тридентского собора*****. Впоследствии Римские папы, присвоив себе неограниченную политическую власть, распространили свою опеку и на зрение человека, как прежде - на его суждения, предавая огню и запрещая читать все, что казалось им вредным; правда, поначалу их цензура была весьма умеренна, и лишь немногие книги разделили эту участь, но потом Мартин V****** своею буллою не только воспретил чтение еретических книг, но и впервые стал наказывать за ослушание отлучением от церкви*******, ибо около этого времени угрожающе усилились Виклиф и Гус********, вынудив Ватикан принять более жесткие ограничительные меры. Этой политики держался и Лев X********* и его преемники, до тех пор, пока Тридентский собор и испанская инквизиция, соединив усилия, не дополнили и не усовершенствовали все эти Каталоги и очистительные Индексы**********, которые потрошили старых добрых писателей усерднее, чем анатомы, вскрывающие мертвецов. Причем они не ограничивались одними еретиками: все, что им было не по вкусу, либо подвергалось безусловному запрету***********, либо втаскивалось на очистительный костер очередного Индекса. Для того чтобы еще усилить свое попечение, они, наконец, решили постановить, что ни одна книга, брошюра или листок не могут быть отпечатаны (как будто ап. Петр завещал им не только ключи от рая, но и от типографий), пока не будут рассмотрены и одобрены двумя- тремя ненасытными братцами. Вот пример:
Да благоволит Советник Чини рассмотреть, нет ли препятствий к преданию сего манускрипта печати. Винсент Рабатта, Наместник Флорентийский.
Сей манускрипт просмотрел и ничего противного католической вере и благонравию не нашел, что и удостоверяет своею подписью и проч.,
Николо Чини, Советник Флорентийский.
В уважение предыдущего заключения печатать сие сочинение Даванцати************ дозволяется.
Винсент Рабатта, и проч.
Печатать дозволяется, июля 15-го дня.
Брат Момпен д'Амелия,
Св. Коллегии во Флоренции Советник.
* ()
** ()
*** ()
**** ()
***** ()
****** ()
******* ()
******** ()
********* ( |