Новости    Старинные книги    О библиотеках    Карта сайта    Ссылки    О сайте


Русская дореформенная орфография


Книговедение

А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я A B D






предыдущая главасодержаниеследующая глава

О книгах. Опыты. Глава X (Мишель Монтень) (Перевод Коган-Бернштейн Ф.А.)

(Мишель Монтень (1533-1592). Французский философ и писатель о книгах.)

(О книгах. Печатается по изданию: Монтень М. Опыты. Кн. 1-3. М., 1958-1960. Кн. 2.)

Нет сомнения, что мне нередко случается говорить о вещах, которое гораздо лучше и правильнее излагались знатоками этих вопросов. Эти опыты - только проба моих природных способностей и ни в коем случае не испытание моих познаний: и тот, кто изобличит меня в невежестве, ничуть меня этим не обидит, так как в том, что я говорю, я не отвечаю даже перед собою, не то что перед другими, и какое-либо самодовольство мне чуждо. Кто хочет знания, пусть ищет его там, где оно находится, и я меньше всего вижу свое призвание в том, чтобы дать его. То, что я излагаю здесь, всего лишь мои фантазии, и с их помощью я стремлюсь дать представление не о вещах, а о себе самом; эти вещи я, может быть, когда-нибудь узнаю или знал их раньше, если случайно мне доводилось найти разъяснение их, но я уже не помню его.

Если я и могу иной раз кое-что усвоить, то уже совершенно неспособен запоминать прочно. Поэтому я не могу поручиться за достоверность моих познаний и в лучшем случае могу лишь определить, каковы пределы моих познаний о вещах в данный момент. Не следует обращать внимание на то, какие вопросы я излагаю здесь, а лишь на то, как я их рассматриваю.

Пусть судят на основании того, что я заимствую у других, сумел ли я выбрать то, что повышает ценность моего изложения. Ведь я заимствую у других то, что не умею выразить столь же хорошо либо по недостаточной выразительности моего языка, либо по слабости моего ума. Я не веду счета моим заимствованиям, а отбираю и взвешиваю их. Если бы я хотел, чтобы о ценности их судили по их количеству, я мог бы вставить их в мои писания вдвое больше. Они все, за очень небольшими исключениями, принадлежат столь выдающимся и древним авторам, что сами говорят за себя. Я иногда намеренно не называю автора тех соображений и доводов, которые я переношу в мое изложение и смешиваю с моими мыслями, так как хочу умерить пылкость тех поспешных суждений, которые часто выносятся по отношению к недавно вышедшим произведениям еще здравствующих людей, написанным на французском языке, о которых всякий берется судить, воображая себя достаточно в этом деле сведущим. Я хочу, чтобы они в моем лице поднимали на смех Плутарха или обрушивались на Сенеку. Я хочу прикрыть свою слабость этими громкими именами. Я приветствовал бы того, кто сумел бы меня разоблачить, то есть по одной лишь ясности суждения, по красоте и силе выражений сумел бы отличить мои заимствования от моих собственных мыслей. Ибо, хотя за отсутствием памяти я зачастую оказываюсь неспособным различить их происхождение, я все же очень хорошо понимаю, зная мои возможности, что те роскошные цветы, которые я вижу рассеянными в разных местах моего изложения, отнюдь не принадлежат мне и неизмеримо превосходят мои собственные дарования.

Я обязан дать ответ, есть ли в моих писаниях такие недостатки, которых я не понимаю или неспособен понять, если мне их покажут. Ошибки часто ускользают от нашего взора, но если мы не в состоянии их заметить, когда другой человек нам на них указывает, то это свидетельствует о расстройстве нашего суждения. Мы можем, не обладая способностью суждения, обладать и знанием и истиной, но и суждение, со своей стороны, может обходиться без них; больше того: признаваться в незнании, на мой взгляд, одно из лучших и вернейших доказательств наличия разума. У меня нет другого связующего звена при изложении моих мыслей, кроме случайности. Я излагаю свои мысли по мере того, как они у меня появляются; иногда они теснятся гурьбой, иногда возникают по очереди одна за другой. Я хочу, чтобы виден был естественный и обычный ход их, во всех зигзагах. Я излагаю их так, как они есть; поэтому здесь нет таких вопросов, которых нельзя было бы не знать или о которых нельзя было бы говорить случайно и приблизительно.

Я, разумеется, хотел бы обладать более совершенным знанием вещей, чем обладаю, но я знаю, как дорого обходится знание и не хочу покупать его такой ценой. Я хочу провести остаток своей жизни спокойно, а не в упорном труде. Я не хочу ломать себе голову ни над чем, даже ради науки, какую бы ценность она ни представляла. Я не ищу никакого другого удовольствия от книг, кроме разумной занимательности, и занят изучением только одной науки, науки самопознания, которая должна меня научить хорошо жить и хорошо умереть:

Has meus ad metas sudet oportet equus*.

* ("Надо, чтобы мой конь напряг все силы для достижения этой цели" (Проперций. IV, I, 70). )

Если я при чтении натыкаюсь на какие-нибудь трудности, я не бьюсь над разрешением их, а попытавшись разок-другой с ними справиться, прохожу мимо.

Если бы я углубился в них, то потерял бы только время и сам потонул бы в них, ибо голова моя устроена так, что я обычно усваиваю с первого же чтения, и то, чего я не воспринял сразу, я начинаю еще хуже понимать, когда упорно бьюсь над этим. Я все делаю весело, упорство же и слишком большое напряжение действуют удручающе на мой ум, утомляют и омрачают его. При вчитывании я начинаю хуже видеть и внимание мое рассеивается. Мне приходится отводить глаза от текста и опять внезапно взглядывать на него; совершенно так же, как для того, чтобы судить о красоте алого цвета, нам рекомендуют несколько раз скользнуть по нему глазами, неожиданно отворачиваясь и опять взглядывая.

Если данная книга меня раздражает, я беру другую и погружаюсь в чтение только в те часы, когда меня начинает охватывать тоска от безделья.

Я редко берусь за новых авторов, ибо древние кажутся мне более содержательными и более тонкими, однако не берусь при этом за греческих авторов, ибо мое знание греческого языка не превышает познаний ребенка или ученика.

К числу книг просто занимательных и которыми стоит развлекаться я отношу из новых - "Декамерон" Боккаччо, Рабле и "Поцелуи" Иоанна Секунда*, если их можно поместить в эту рубрику. Что касается Амадиса** и сочинений в таком роде, то они привлекали мой интерес только в детстве. Скажу еще - может быть, смело, а может, безрассудно,- что моя состарившаяся и отяжелевшая душа нечувствительна больше не только к Ариосто, но и к доброму Овидию: его легкомыслие и прихоти фантазии, приводившие меня когда-то в восторг, сейчас не привлекают меня.

* (Иоанн Секунд (Jean Everaets, 1511-1536) - французский поэт, писавший по латыни. Его любовные стихи (сборник "Поцелуй") высоко ценились современниками. Впервые изданы в 1541 г. )

** ("Амадис" - поздний испанский рыцарский роман, переведенный на большинство европейских языков. Несмотря на свои крайности, гениально высмеянные Сервантесом в "Дон-Кихоте Ламанчском", обладал безусловными литературными достоинствами, которых были лишены его бездарные подражания. )

Я свободно высказываю свое мнение обо всем, даже о вещах, превосходящих иногда мое понимание и совершенно не относящихся к моему ведению. Мое мнение о них не есть мера самих вещей, оно лишь должно разъяснить, в какой мере я вижу эти вещи. Когда во мне вызывает отвращение, как произведение слабое, "Аксиох*" Платона, то, учитывая имя автора, мой ум не доверяет себе: он не настолько глуп, чтобы противопоставлять себя авторитету стольких выдающихся мужей древности, которых он считает своими учителями и наставниками и вместе с которыми он готов ошибаться. Он ополчается на себя и осуждает себя либо за то, что останавливается на поверхности явления, не будучи в состоянии проникнуть в самую его суть, либо за то, что рассматривает его в каком-то ложном свете. Мой ум довольствуется тем, чтобы только оградить себя от неясности и путаницы, что же касается его слабости, то он охотно признает ее. Он полагает, что дает правильные истолкования явлениям, вытекающим из его понимания, но они нелепы и неудовлетворительны. Большинство басен Эзопа многосмысленны и многообразны в своем значении. Те, кто истолковывает их мифологически, выбирают какой-нибудь образ, который хорошо вяжется с басней, но для многих это лишь первый попавшийся и поверхностный образ; есть другие более яркие, более существенные и глубокие образы, до которых они не смогли добраться: так же поступаю и я.

* ("Аксиох" - диалог, ошибочно приписывавшийся Платону. Любопытно отметить проницательность Монтеня, справедливо усомнившегося в принадлежности этого диалога Платону. )

Однако, возвращаясь к прерванной нити изложения, скажу: мне всегда казалось, что в поэзии издавна первое место занимают Вергилий; Лукреций, Катулл и Гораций, в особенности "Георгики" Вергилия, которые я считаю самым совершенным поэтическим произведением; при сравнении их с "Энеидой" нетрудно убедиться, что в ней имеется ряд мест, которые автор, несомненно, еще отделал бы, если бы у него был досуг. Наиболее совершенной мне представляется пятая книга "Энеиды". Люблю я также Лукана и охотно его читаю: я не так ценю его стиль, как его самого, правильность его мнений и суждений. Что касается любезного Теренция, нежной прелести и изящества его латинского языка, то я нахожу, что он превосходен в верном изображении душевных движений и состояния нравов; наши поступки то и дело заставляют меня возвращаться к нему. Сколько бы раз я его ни читал, я всегда нахожу в нем новую прелесть и изящество. Люди времен, близких к Вергилию, жаловались на то, что некоторые сравнивали его с Лукрецием. Я нахожу, что это действительно неравные величины и особенно укрепляюсь в этом убеждении, когда углубляюсь в какой-нибудь прекрасный стих Лукреция. Но если этих людей обижало сравнение Вергилия с Лукрецием, то что сказали бы они о варварской глупости тех, кто в настоящее время сравнивает Вергилия с Ариосто и что сказал бы по этому поводу сам Ариосто?

О saeculum insipiens et infacetum*!

* (О, неразумный и грубый век" (Катулл. XLIII, 8).)

Я полагаю, что древние имели еще больше оснований обижаться на тех, кто равнял с Плавтом Теренция (ибо последний гораздо утонченнее), чем на тех, кто сравнивал Лукреция с Вергилием. Для истинной оценки Теренция и признания его превосходства важно отметить то, что только его - и никого другого из его сословия - постоянно цитирует отец римского красноречия*, и большое значение имеет тот приговор, который вынес Теренцию первый судья среди римских поэтов**. Мне часто приходило на ум, что в наше время те, кто берется сочинять комедии - как например итальянцы, у которых есть в этой области большие удачи,- заимствуют три-четыре сюжета из комедий Теренция или Плавта и пишут на этой основе свои произведения. В одной комедии они нагромождают пять-шесть новелл Боккаччо. Такой способ добычи материала для своих писаний объясняется тем, что они не доверяют своим собственным дарованиям; им необходимо нечто прочное, на что они могли бы опереться, и не имея ничего своего, чем они могли бы нас привлечь, они хотят заинтересовать нас новеллой. Нечто обратное видим мы у Теренция: перед совершенством его литературной манеры бледнеет интерес к его сюжету; его изящество и остроумие все время приковывают наше внимание, он всегда так занимателен - и так восхищает нашу душу своим талантом, что мы забываем о достоинствах его фабулы.

* (Имеется в виду Цицерон. )

** (Имеется в виду Гораций, который в своей "Науке поэзии" высоко оценил творчество Теренция. )

Liquidus puroque simillimus amni*.

* ("Подобный чистому и прозрачному ручью" (Гораций. Послания, И, 2, 120).)

Это мое соображение приводит меня к другому замечанию. Я вижу, что прекрасные античные поэты избегали не только напыщенности и причудливой выспренности испанцев или петраркистов, но даже тех умеренных изощренностей, которые являются украшением всех поэтических творений позднейшего времени. Всякий тонкий знаток сожалеет, встречая их у античного поэта, и несравненно больше восхищается цветущей красотой и неизменной гладкостью эпиграмм Катулла, чем теми едкими остротами, которыми Марциал уснащает концовки своих эпиграмм. Это и побудило меня высказать выше то же соображение, которое Марциал высказывал применительно к себе, а именно: minus illi ingenio laborandum fuit, in cuius locum materia successerat*. Поэты первого рода без всякого напряжения и усилий легко проявляют свой талант: у них всегда есть над чем посмеяться, им не нужно щекотать себя, поэты же нового времени нуждаются в посторонней помощи. Чем у них меньше таланта, тем важнее для них сюжет. Они взбираются на коня, потому что чувствуют себя недостаточно твердо, стоя на собственных ногах. Это совершенно похоже на то, что можно наблюдать у нас на балах, когда люди простого звания, не обладая хорошими манерами нашего дворянства, стараются отличиться какими-нибудь рискованными прыжками или другими необычными движениями и фокусами. Точно так же и дамы лучше умеют держаться при таких танцах, где есть различные фигуры и телодвижения, чем во время торжественных танцев, когда им приходится только двигаться естественным шагом, сохраняя свое обычное изящество и умение непринужденно держаться. Мне приходилось равным образом видеть, как превосходные шуты, оставаясь в своем обычном платье и ничем не отличаясь в своих манерах от прочих людей, доставляли нам все то удовольствие, какое только может давать их искусство, между тем как ученикам и тем, кто не имеет такой хорошей выучки, чтобы нас рассмешить, приходилось напудрить себе лицо, напялить какой-нибудь наряд и строить страшные рожи. В правильности высказанного мною выше суждения можно лучше всего убедиться, если сравнить "Энеиду" с "Неистовым Роландом". Стих Вергилия уверенно парит в высоте и неизменно следует своему пути; что же касается Тассо, то он порхает и перепархивает с одного сюжета на другой, точно с ветки на ветку; на свои крылья он полагается лишь для очень короткого перелета и делает остановки в конце каждого эпизода, боясь, что у него слишком короткое дыхание и не хватит сил:

Excursusque breves tentat**.

* ("Не приходилось делать больших усилий там, где ум заменен был сюжетом" (Марциал. Предисловие к кн. VIII). )

** ("Решаясь только на короткие перелеты" (Вергилий. Георгики, IV, 194). )

Вот авторы, которые мне больше всего нравятся в этих литературных жанрах.

Что же касается другого круга моего чтения, при котором удовольствие сочетается с несколько большей пользой, - так как с помощью этих книг я учусь развивать свои мысли и понятия, то сюда относятся произведения Плутарха - с тех пор как он переведен на французский язык - и Сенеки. Оба эти автора обладают тем важнейшим для меня достоинством, что та наука, которую я в них и ищу, дана у них не в систематическом изложении, а в отдельных очерках, поэтому для одоления их не требуется упорного труда, к которому я неспособен. Таковы мелкие произведения Плутарха и "Письма" Сенеки, составляющие лучшую и наиболее полезную часть их творений. Мне не надо делать никаких усилий, чтобы засесть за них, и я могу оборвать чтение, где мне захочется, ибо отдельные части этих произведений не связаны друг с другом. Оба эти автора сходятся в ряде своих полезных и правильных взглядов; сходна во многом и их судьба: оба они родились почти в одном веке, оба были наставниками двух римских императоров*, оба были выходцами из иных стран, были богаты и могущественны. Их учение - это сливки философии, преподнесенной в простой и доступной форме. Плутарх более целостен и постоянен, Сенека более изменчив и гибок. Сенека прилагает усилия, упорствует и стремится вооружить добродетель против слабости, страха и порочных склонностей, между тем как Плутарх не придает им такого значения, он не желает из-за этого торопиться и вооружаться. Плутарх придерживается взглядов Платона, терпимых и подходящих для гражданского общества, Сенека же - сторонник стоических и эпикурейских воззрений, значительно менее удобных для общества, но, по-моему, более пригодных для отдельного человека и более стойких. Похоже на то, что Сенека до известной степени порицает тиранию императоров своего времени, ибо когда он осуждает дело благородных убийц Цезаря, то я убежден, что это с его стороны вынужденное суждение; Плутарх же всегда свободен в своих высказываниях. Писания Сенеки пронизаны живостью и остроумием, писаниц Плутарха - содержательностью. Сенека вас больше возбуждает и волнует, Плутарх вас больше удовлетворяет и лучше вознаграждает. Плутарх ведет нас за собой, Сенека нас толкает.

* (Сенека (родом из Испании) был воспитателем императора Нерона, но принимаемое Монтенем на веру сведение, будто Плутарх (родом из Греции) был наставником императоров Траяна и Адриана, не имеет серьезного основания. )

Что касается Цицерона, то для моей цели могут служить те из его произведений, которые трактуют вопросы так называемой нравственной философии. Но, говоря прямо и откровенно (а ведь когда стыд преодолен, то больше себя не сдерживаешь), его писательская манера мне представляется скучной, как и всякие другие писания в таком же роде. Действительно, подразделения, предисловия, определения, словопроизводство занимают большую часть его писаний, и та доля сердцевины и существенного, что в них имеется, теряется из-за этих длинных приготовлений. Когда я, потратив час на чтение его, - что для меня много, - начинаю перебирать, что я извлек из него путного, то в большинстве случаев обнаруживаю, что ровным счетом ничего, ибо он еще не перешел к обоснованию своих положений и не добрался до того узлового пункта, который я ищу. Для меня, который хочет стать только более мудрым, а не более ученым или красноречивым, эти логические и аристотелевские подразделения совершенно ни к чему: я хочу, чтобы начинали с последнего, самого важного пункта; я достаточно понимаю, что такое наслаждение и что такое смерть, - пусть не тратят времени на копанье в этом: я ищу прежде всего убедительных веских доводов, которые научили бы меня справляться с этими вещами. Ни грамматические ухищрения, ни остроумные словосочетания и тонкости здесь ни к чему: я хочу суждений, которые затрагивали бы самую суть дела, между тем как Цицерон ходит вокруг да около. Его манера хороша для школы, для адвокатской речи, для проповеди, когда мы можем себе позволить вздремнуть немного и еще через четверть часа вполне успеем уловить нить изложения. Так следует разговаривать с судьями, которых не мытьем, так катаньем хотят склонить на свою сторону, с детьми и с простым народом, которому надо рассказывать обо всем, чтобы его пронять. Я не хочу, чтобы старались подстрекнуть мое внимание и пятьдесят раз кричали мне по примеру наших глашатаев: "Слушайте!" Римляне провозглашали в своих молитвах: "Hoc age!"*, что соответствует нашему "Sursum corda!"** - это тоже для меня совершенно излишние слова. Я приступаю к делу, будучи вполне готов: мне не нужно ни лакомой приманки, ни соуса, я охотно ем готовое мясо, а эти подготовки и вступления не только не возбуждают сколько-нибудь мой аппетит, а, наоборот, лишь ослабляют и утомляют его.

* ("Делай это!" )

** ("Ввысь да стремятся сердца!" (начальные слова латинской католической молитвы). )

Не послужит ли распущенность нашего века достаточным оправданием моего святотатства, если я позволю себе сказать, что нахожу также тягучими диалоги самого Платона? Ведь даже у него предмет исследования слишком заслонен формой изложения, и мне жаль, что этот человек, который мог сказать столько замечательных вещей, тратил свое время на эти длинные, ненужные подготовительные разговоры. Мое невежество послужит мне извинением в том, что я ничего не понимаю в красоте его языка.

Я вообще отдаю предпочтение книгам, которые используют достижения наук, а не тем, которые созидают науки.

Писания Плутарха и Сенеки, а также Плиния и им подобных отнюдь не пестрят этими "Hoc age!"; они хотят иметь дело с людьми, которые сами себя предупредили, а в тех случаях, когда в них содержится такое "Hoc age!", оно относится к существу дела и имеет особое оправдание.

Я охотно читаю также "Письма к Аттику" Цицерона* и не только потому, что они содержат обширные сведения о делах и событиях его времени, но гораздо более потому, что в них раскрываются частные дела самого Цицерона. А я обладаю - как я указывал уже в другом месте** - особого рода любопытством: я стремлюсь узнать душу и непосредственные суждения моих авторов. По тем писаниям, которые они отдают на суд света, следует судить об их дарованиях! но не о них самих и их нравах. Тысячи раз сожалел я о том, что до нас не дошла книга Брута о добродетели***: ведь так интересно узнать теорию тех, кто так силен в практике. Но поскольку одно дело проповедь, а другое - проповедник, то мне столь же приятно познакомиться с Брутом по рассказу Плутарха, как и по его собственной книге. Я скорее предпочел бы знать доподлинно разговоры, которые он вел в своей палатке с кем-нибудь из частных лиц накануне сражения, чем речь, которую он держал перед армией на следующий день после него, и я больше хотел бы знать, что он делал в своем кабинете и в своей комнате, чем то, что он делал на площади и в сенате.

* ("Письма к Аттику" Цицерона охватывают период с 61 по 44 г. до н. э. Тит Помпоний Аттик был крупный финансовый деятель, ближайший друг Цицерона и издатель его произведений. Судя по откровенности, с которой Цицерон высказывается в письмах к Аттику, переписка эта не предназначалась к опубликованию. )

** (См. "Опыты", кн. II, гл. XXXI. )

*** (Имеется в виду несохранившееся произведение Марка Юния Брута, одного из убийц Цезаря, "О добродетели", с которым полемизировал Цицерон в 5-й кн. "Тускуланских бесед" и в своем сочинении "О высшем благе и высшем зле". )

Что касается Цицерона, то я держусь того распространенного о нем мнения, что, помимо учености, в нем не было ничего особенно выдающегося; он был добрым гражданином, добродушного нрава, какими часто бывают толстяки и говоруны, - каков он и был в действительности, - но что касается внутренней слабости и честолюбивого тщеславия, то, говоря по правде, этим он обладал в избытке. Я не знаю, чем можно извинить то, что он считал возможным опубликовать свои стихи. Нет большой беды в том, чтобы писать плохие стихи, но то, что он не понимал, насколько они недостойны славы его имени, свидетельствует о недостатке ума. Что касается его красноречия, то оно вне всякого сравнения; я думаю, что никто никогда в этом отношении ему не уподобится. Когда Цицерон Младший*, походивший на своего отца только тем, что носил то же имя, служил в Азии, однажды у него за столом среди многих других гостей находился Цестий, сидевший на самом краю стола и затесавшийся сюда, как нередко случается на открытых пирах вельмож. Цицерон спросил, кто это, у одного из своих слуг, который сообщил ему, что это Цестий. Но когда Цицерон, который занят был другим и забыл, что ему ответили, еще два или три раза переспросил об этом слугу, тот, чтобы избавиться от необходимости повторять ему по нескольку раз одно и то же и желая указать какую-нибудь примету, сказал: "Это тот самый Цестий, о котором вам говорили, что он не очень-то ценит красноречие вашего отца по сравнению со своим собственным". Уязвленный этим, Цицерон приказал схватить несчастного Цестия и выпороть его в своем присутствии. Вот пример поистине неучтивого хозяина. Однако даже среди тех, кто в числе прочих вещей ценил несравненное цицероновское красноречие, были люди, отмечавшие в нем недостатки; так, например, друг Цицерона, великий Брут говорил, что это было "волочащееся и спотыкающееся красноречие" (fractam et elumbem)**. Ораторы, близкие к нему по времени, переняли у него манеру делать длинную паузу в конце отрывка и употреблять слова "esse videatur"***, которыми он так часто пользовался. Что касается меня, то я предпочитаю более короткие фразы с ямбической каденцией. Иногда он примешивает и резче звучащие фразы, хотя и редко. Я обратил внимание на то, как звучит, например,следующее место: "Ego vero me minus diu senem esse mallem, quam esse senem, antequam essem"****.

* (Марк Туллий Цицерон Младший (род. 65 г. до н. э.) - сын Цицерона, в 28-29 гг. был проконсулом в Азии.- Луций Цестий Пий - популярный во времена Августа ритор, известен был своей антипатией к Цицерону, написал ответы на многие его речи. Приводимое сообщение см.: Сенека Старший. Контроверзы, 7. )

** (Имеется в виду Марк Юний Брут (см. прим. 16). Приводимое сообщение см.: Тацит. Диалог об ораторах, 18. )

*** ("Надо полагать". )

**** ("Я предпочитаю лучше недолго быть старым, нежели состариться до наступления старости" (Цицерон. О старости, 10). )

Историки составляют мое излюбленное чтение*, занимательное и легкое; тем более, что человек вообще, к познанию которого я стремлюсь, выступает в их писаниях в более ярком и более цельном освещении, чем где бы то ни было; мы видим разнообразие и действительность его внутренних свойств как в целом, так и в подробностях, многообразие средств, которыми он пользуется, и бедствий, которые ему угрожают. Мне более близки историки, дающие жизнеописания, ибо они больше останавливаются на намерениях, чем на происшествиях, и больше задерживаются на том, что происходит внутри, чем на том, что совершается снаружи. Вот почему Плутарх - историк во всех отношениях в моем вкусе. Мне очень жаль, что у нас нет десятка Диогенов Лаэртских**, или нет хотя бы одного более пространного и объемистого. Ибо меня не в меньшей степени интересует судьба и жизнь этих великих наставников человечества, чем их различные учения и взгляды.

* (Любовь Монтеня к чтению исторических сочинений доказывается многочисленными замечаниями, сохранившимися на его экземплярах "Записок о галльской войне" Юлия Цезаря, на "Истории" Квинта Курция и особенно на "Анналах" Николя Жиля.)

** (Диоген Лаэртский - древнегреческий ученый (III в. до н. э.), один из первых историков философии. Его сочинение "Жизнь и учения людей, прославившихся в философии" (10 книг), несмотря на компилятивный характер, является ценным источником для знакомства с древнегреческой философией. )

В области истории следует знакомиться со всякого рода авторами, и старыми и новыми, и французскими и зарубежными, чтобы изучать вещи в различном освещении, которое каждый из них дает. Но особенно достойным изучения представляется мне Цезарь и не только ради знакомства с историей, но и ради него самого, настолько он превосходит всех других авторов, хотя Саллюстий* относится к тому же числу. Признаюсь, я читаю Цезаря с несколько большим благоговением и почтением, чем обычно читаются человеческие произведения; иногда сквозь его действия я вижу его самого и постигаю тайну его величия; иногда я восхищаюсь чистотой и неподражаемой гладкостью его слога, в чем он превзошел, как признает Цицерон, не только всех историков**, но и самого Цицерона. С большой искренностью судит Цезарь о своих врагах, и я думаю, что, кроме прикрас, которыми он старается прикрыть неправое свое дело и свое тлетворное честолюбие, его можно упрекнуть только за то, что он слишком скупо говорит о себе. Ведь все эти большие дела не могли быть им выполнены без большей доли его участия, чем он изображает.

* (Гай Саллюстий Крисп (86-35 гг. до н. э.) - выдающийся римской историк, автор "Заговора Катилины", "Югуртинской войны", "Истории" и др. )

** (Цицерон. Брут, 75. )

Я люблю историков либо весьма простодушных, либо проницательных. Простодушные историки, которые не вносят в освещение событий ничего своего, а заняты лишь тем, чтобы тщательно собрать все дошедшие до них сведения и добросовестно записать все события без всякого отбора, всецело предоставляют познание истины нам самим. Таков, например, в числе прочих добрейший Фруассар*, который подходит к своему делу с такой откровенной наивностью, что, совершив ошибку, отнюдь не боится ее признать и исправить там, где ее заметил; он приводит подряд самые разнообразные слухи об одном и том же событии или противоречивые объяснения, которые до него доходили. История Фруассара - это сырой и необработанный материал, который всякий может использовать по-своему, в меру своего понимания. Проницательные историки умеют отобрать то, что достойно быть отмеченным; они способны выбрать из двух известий более правдоподобное; кроме того, они объясняют решения государей их характером и положением и приписывают им соответствующие речи. Они правы, ставя своей задачей склонять нас к своим взглядам, но, разумеется, на это способны лишь немногие. Историки, занимающие промежуточную позицию (а это наиболее распространенная разновидность их), все портят: они стремятся разжевать нам отрывочные данные, они берут на себя право судить и, следовательно, направлять ход истории по своему усмотрению**, ибо, если суждение историка однобоко, то он не может предохранить свое повествование от извращения в том же направлении. Такого рода историки берут на себя отбор фактов, достойных быть отмеченными, и часто скрывают от нас то или иное слово или частное действие, которые могли бы объяснить нам значительно больше; они опускают как вещи невероятные то, чего не понимают, а иногда опускают кое-что, может быть, просто потому, что не умеют выразить этого на хорошем латинском или французском языке. Пусть они смело выставляют напоказ свое слабое красноречие и свои рассуждения, пусть высказывают какие угодно суждения, но пусть оставят и нам возможность судить после них, пусть они не искажают своими сокращениями и своим отбором исторический материал, ничего из него не изымают, а предоставят нам его в полном объеме и в нетронутом виде.

* (Фруассар (ок. 1337 - после 1404) - французский историк, "Хроники" которого обнимают период с 1327 до 1400 г. Монтень правильно отмечает слабые стороны "Хроник", в частности некритическое отношение Фруассара к материалу, но ценит обилие фактов и свежесть изложения. Ср.: "Опыты", т. I, гл. XXVII. )

** (Это суждение Монтеня, как и некоторые другие оценки историков, почерпнуты у знаменитого его современника, Жана Бодена (1530-1596), которого Монтень высоко ценил и как историка и как политического мыслителя. В другом месте данной главы Монтень прямо отсылает читателя к "Методу легкого изучения истории" Жана Бодена, с основными идеями которого солидаризуется. )

Большей частью, в особенности в наше время, в качестве историков выбираются люди из простонародья единственно на том основании, что они хорошо владеют пером, как если бы мы стремились научиться у них грамматике! А они, заботясь лишь об этой стороне дела, по-своему правы, поскольку они продают только свое умение болтать и им платят деньги именно за это. Поэтому, орудуя красивыми словами, они преподносят набор всяких слухов, собранных ими на городских перекрестках. Единственно доброкачественными историческими сочинениями являются те, которые написаны были либо людьми, которые сами вершили эти дела, либо причастны были к руководству ими, либо на долю которых выпало по крайней мере вести другие подобного же рода дела. Таковы почти все исторические сочинения, написанные греческими и римскими авторами. И так как о тех же делах писали многие очевидцы (как водилось в те времена, когда и знания и высокое положение обычно сочетались в одном лице), то если у них и встретится какая-нибудь ошибка, она должна быть очень незначительна и относиться к какому-нибудь весьма неясному случаю. Но чего можно ждать от врача, пишущего о делах войны, или от ученика, излагающего планы государей? Достаточно привести один пример, чтобы убедиться, насколько щепетильны были в своих писаниях римские авторы. Азиний Поллион* обнаружил известные неточности в исторических работах даже самого Цезаря; в эти неточности Цезарь впал либо потому, что не мог своими глазами уследить за всем, что происходило во всех частях его армии, и полагался на отдельных людей, нередко собиравших ему недостаточно проверенные факты, либо потому, что его заместители не вполне точно осведомляли его о делах, которые они вели в его отсутствие. На этом примере можно убедиться, до чего тонкое дело установление истины, раз нельзя положиться при описании какого-нибудь сражения на донесение того, кто им руководил, или на рассказ солдат о том, что происходило около них, а надо сопоставить - как это делается при судебном разбирательстве - показания свидетелей и учитывать возражения, даже по поводу мельчайших подробностей в каждом случае. Надо признать, что наши познания в нашей собственной истории весьма слабы. Но об этом достаточно писал Боден в том же духе, что и я.

* (Гай Азиний Поллион (76 г. до н. э.) - римский государственный деятель, ранее близкий к Марку Антонию, оратор и историк. )

Чтобы помочь делу с моей плохой памятью, которая так изменяла мне, что мне приходилось не раз брать в руки как совершенно новые и мне неизвестные книги, которые несколько лет тому назад я тщательно читал и испещрял своими замечаниями, я с недавнего времени завел себе привычку отмечать в конце всякой книги (я имею в виду книги, которые я хочу прочитывать только один раз) дату, когда я закончил ее читать, и в общих чертах суждение, которое я о ней вынес, чтобы иметь возможность на основании этого по крайней мере припомнить общее представление, которое я составил себе о данном авторе, читая его. Я хочу здесь привести некоторые из этих заметок.

Вот что я записал около десяти лет тому назад на моем экземпляре Гвиччардини* (ибо на каком бы языке книги ни говорили со мной, я всегда говорю с ними на моем языке): "Вот добросовестный историк, у которого, по-моему, с большей точностью, чем у кого бы то ни было, можно узнать истинную сущность событий его времени; к тому же в большинстве из них он сам принимал участие и состоял в высоких чинах. Совершенно непохоже на то, чтобы он из ненависти, лести или честолюбия искажал факты: об этом свидетельствуют его независимые суждения о сильных мира сего, и в частности, о тех, которые выдвигали и назначали его на высокие посты, как например о папе Клименте VII**. Что касается той его особенности, которую он как будто желал вменить себе в наибольшую заслугу, а именно его отступлений и речей, то среди них есть меткие и удачные, но он чересчур увлекался ими: действительно, стараясь ничего не упустить и имея дело с таким обширным и почти необъятным материалом, он становится многословным и несколько болтливым на школьный манер. Я обратил также внимание на то, что о каких бы людях и делах, о каких бы действиях и замыслах он ни судил, он никогда не выводит их ни из добродетели, ни из благочестия и совести - как если бы этих вещей вовсе не существовало - и объясняет все поступки, какими бы совершенными они ни казались сами по себе, либо какой-нибудь выгодой, либо порочным стимулом. Однако нельзя себе представить, чтобы среди всех тех бесчисленных действий, о которых он судит, не было хоть каких- нибудь продиктованных разумом. Никакое разложение не может охватить настолько всех без исключения людей, чтобы не осталось ни одного не затронутого им человека; это вызывает у меня опасение, нет ли у Гвиччардини какого-то порока в этом его пристрастии и не судит ли он о других по себе".

* (Франческо Гвиччардини (1483-1540) - итальянский историк и политический деятель, автор "Истории Италии", "Заметок политических и гражданских" и др. Монтень правильно отмечает, что объяснения исторических событий Гвиччардини искал в скрытых побуждениях отдельных лиц, в стремлении к власти и приобретению богатств. )

** (Климент VII - папа (1523-1534). В своей "Истории Италии" Гвиччардини действительно позволил себе не раболепствовать перед Климентом VII, которому был обязан многими своими важными постами, и независимо высказывался о других представителях дома Медичи, к которому принадлежал Климент VII. )

В моем Филиппе де Коммине* записано следующее: "Вы найдете у него изящный и приятный стиль, отличающийся простотой и непосредственностью; неприкрашенное повествование, сквозь которое явно просвечивает добросовестность автора, свободного от тщеславия, когда он говорит о себе, и от зависти и пристрастия, когда он говорит о других: его рассуждения и увещания проникнуты скорее искренностью и добрыми побуждениями, чем каким-нибудь выдающимся талантом; и на всем изложении лежит отпечаток авторитетности и значительности, свидетельствующих о высоком положении автора и его опыте в ведении больших дел".

* (Филипп де Коммин (1445-1509) - французский историк и политический деятель, находившийся сначала на службе у герцога бургундского Карла Смелого, а потом у французского короля Людовика XI. В конце жизни написал "Мемуары" - ценный источник по истории Франции конца XV в. )

В мемуарах братьев Дю Белле* я записал: "Всегда приятно читать изложение событий в описании тех, кто пытался ими руководить, но нельзя не признать, что обоим авторам мемуаров явно очень недостает той искренности и независимости в суждениях, которая характерна для старых авторов подобного рода мемуаров, как например для сира Жуанвиля, слуги Людовика Святого**, или для приближенного Карла Великого, Эгингарда***, или же Филиппа де Коммина, если взять автора более близкого по времени. Мемуары Дю Белле - это не история, а скорее апология Франциска I, направленная против Карла V****. Я не хочу допустить, что они исказили самый смысл событий, но они весьма искусны в том, чтобы, нередко вопреки истине, истолковывать события в нашу пользу и скрывать все щекотливые моменты, касающиеся их повелителя; так, например, ни одним словом не упомянуты отступления Монморанси***** и Бриона******, отсутствует даже самое имя госпожи д'Этамп*******. Можно умалчивать о тайных делах, но не говорить о том, что всем известно, и о вещах, которые повлекли за собой последствия большой государственной важности,- непростительный недостаток. Словом, чтобы составить себе полное представление о Франциске I и о событиях его времени, следует, по-моему, обратиться к какому-нибудь другому источнику; мемуары же братьев Дю Белле могут быть полезны вот в каком отношении: в них можно найти любопытное описание тех сражений и военных походов, в которых оба эти сеньора принимали участие; сообщения о некоторых речах и частных поступках современных им государей и, наконец, известия о сношениях и переговорах, которые вел сеньор де Ланже********; в них содержится множество сведений, заслуживающих известности, и некоторые незаурядные суждения".

* (Монтень имеет в виду мемуары Гильома Дю Белле и его брата Мартина Дю Белле (ум. 1559).)

** (Жуанвиль (1224-1317) - хронист и историограф французского короля Людовика IX.)

*** (Эгингард (770-840) - приближенный и биограф Карла Великого, один из главных деятелей "Каролингского Возрождения".)

**** (Франциск I (1494-1547) - французский король, вел с императором Карлом V на протяжении 20 лет четыре войны за обладание Италией.)

***** (Монморанси (1492-1567) - Анн де Монморанси, коннетабль Франции, пользовавшийся огромным влиянием при дворе, ярый католик и гонитель гугенотов.)

****** (Брион (1480-1543) - Филипп де Шабо, известный под именем адмирала Бриона, один из сподвижников и военачальников Франциска I.)

******* (Госпожа д'Этамп - одна из фавориток Франциска I.)

******** (Де Ланже - Гильом Дю Белле (см. прим. 31).)

предыдущая главасодержаниеследующая глава




Пользовательского поиска




Российские ученые нашли способ прочитать утраченные рукописи

Утвержден ГОСТ для электронных библиотек

На Северном полюсе открыли библиотеку


© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, оцифровка, статьи, оформление, разработка ПО 2001-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить ссылку на страницу источник:
http://redkayakniga.ru/ "RedkayaKniga.ru: Редкая книга"

Рейтинг@Mail.ru