О некоторых законах навигации кораблей мысли (Кунин В.В.)

I. От имени "лунатиков"

"Говорить о книгах всегда прекрасно, к чему бы это ни привело",- заметил автор рассказов о Шерлоке Холмсе. "Эпоха Гутенберга" навсегда сделала людей и книги неразлучными спутниками. В нашей стране лишь усмешку может вызвать заявление западного культуролога о том, что "книга и чтение отжили свой век, и оспаривать это могут лишь лунатики"^*.

^* (См.: Лит. обозрение. 1979, № 8, с. 94-99.)

Жанр бесед о книгах традиционен в мировой литературе, точнее, книжная тема, воплощенная в разных жанрах - романе, рассказе, эссе, очерках, лекциях, памфлетах, переписке и т. д. Вполне естественно, что, рассуждая о книгах во имя настоящего и будущего, миллионы "лунатиков" ощущают потребность вспомнить то, что говорилось об этом предмете в прошлом. Ибо в книгах, как говорил Т. Карлейль, "душа прошлого".

В последнее время к старым русским сборникам высказываний о книге (отличным для своего времени)^*, к добротным английским антологиям^** прибавляются год от года советские публикации на ту же "вечную" книжную тему^***. Издательство "Книга" начало большую, отвечающую общественной потребности работу: готовится сборник произведений русских писателей XVIII-XIX веков "Очарованные книгой"; предполагается собрать воедино статьи и рассказы о книге советских писателей; любопытен будет и свод мыслей о книге классиков античности и Возрождения. В этом ряду следует рассматривать и наш сборник, в котором читатель встретился с крупнейшими мастерами двух великих литератур - английской и французской, обсуждающими огромную проблему "человек и книга".

^* (Шляпкин И. А. Похвала книге. Пг., 1917; Гинкен Ант. О чтении и книгах. Вып. 1-3. Спб., 1914. Библиографию других русских материалов см.: Мезьер А. В. Словарный указатель по книговедению. Л., 1924; 2-е изд.: Ч. I-III. Л., 1931-1934.)

^** (Ireland A. The book lover's enchiridion. London, 1868; The book-lover's anthology. Ed. by R. M. Leonard. London, 1911. Booksong. London, 1924. Обзор работ на западноевропейских языках см.: Сидоров А. А. Книга - печать - искусство.- В кн.: Пятьсот лет после Гутенберга. М., 1968, с. 278-369.)

^*** (Слово о книге/ Сост. Е. С. Лихтенштейн. М., 1969; 2-е изд. М., 1974; Песнь о книге. Антология/ Сост. А. В. Самускевич. Минск, 1977; Сто стихотворений о книге/ Сост. В. И. Гладков. М., 1977; Похвала книге. Мысли и высказывания/ Сост. М. Я. Телепин. М., 1978; Лучезарный феникс. Зарубежные писатели о книге, чтении и библиофильстве. XX век/ Сост. Р. Л. Рыбкин. М., 1979. Библиографию советских материалов на эту тему систематически ведет сб. "Книга", вып. 1-38. М., 1959-1979.)

Разумеется, никакой общей литературоведческой характеристики невозможно дать восемнадцати авторам разных эпох - от мудрого гуманиста и скептика самого конца Возрождения М. Монтеня до почти что нашего современника, участника двух мировых войн Ж. Дюамеля,- чьи произведения собраны в этой книге. К тому же и Вольтер, и Г. Флобер, и Дж. Свифт, и В. Скотт и многие другие писатели Франции и Англии прекрасно известны в нашей стране. Скажем коротко лишь о тех авторах, которые, будучи весьма популярны у себя на родине, не столь знамениты у нас. Прежде всего это английские романтики С. Т. Кольридж, У. Хэзлитт, Ч. Лэм и Ли Хант^*. Один из создателей так называемой озерной школы поэтов, Кольридж стоял у самых истоков английского романтизма прошлого столетия. В своих лучших, светлых по мироощущению, проникнутых духом революционной романтики произведениях (написанных в основном в 1797-1802 гг.) английский поэт, взлетая на могучих крыльях воображения, горячо отстаивал идеалы социальной справедливости и гражданской честности, связанные с Великой французской революцией. Однако впоследствии, разочаровавшись в политической борьбе, Кольридж отошел от прежних позиций, отдав щедрую дань мистицизму и религиозному ригоризму (разрыв с прошлым, разочарование в былых идеалах вообще свойственны представителям романтизма). Как бы то ни было, Кольридж долго оставался кумиром и учителем той школы "лондонских романтиков", к которой принадлежали У. Хэзлитт, Ч. Лэм, Ли Хант. Фрагмент "Литературной биографии" Кольриджа, напечатанный в сборнике, интересен прежде всего попыткой автора определить место писателя и книги в обществе: протестуя против профессионализации литературы, Кольридж по-своему утверждает вторичность литературы по отношению к жизни.

^* (В последнее время английский романтизм получил содержательную трактовку в нашем литературоведении. См.: Дьяконова Н. Я. Лондонские романтики и проблемы английского романтизма. Л., 1970; Дьяконова Н. Я. Английский романтизм. Проблемы эстетики. М., 1978.)

У. Хэзлитт был наиболее страстным и последовательным из "лондонских романтиков" в борьбе за демократическое переустройство жизни. В то время как Кольридж в горьком разочаровании отошел от острых проблем века, Хэзлитт с едким сарказмом писал в сборнике "Политические эссе": "Король Франции... за двадцать лет изгнания усовершенствовал свою философию до того, что гуманно и милостиво санкционировал возобновление торговли рабами... Его святейшество папа... употребляет свой досуг на восстановление Ордена иезуитов и преследование франкмасонов. Фердинанд... закрывает двери кортесов... и распахивает двери инквизиции. Все это нам кажется естественным, в порядке вещей"^*. В очерках Хэзлитта, которого называли "Аристотелем лондонской школы", отразились жгучие проблемы действительности его времени. В знаменитом памфлете "Что такое народ?", обращаясь к "парламентской черни", он утверждал: "Народ - это миллионы людей, как вы, с чувствами, мыслями, подобными вашим, с потребностями и желаниями, со страстями и заботами, привязанностью к другим и уважением к себе, с желанием счастья и правом на свободу, с волей быть свободным"^**. Всей своей жизнью и деятельностью страстного публициста Хэзлитт доказал, что его безмерная любовь к книгам - это не проповедь "ухода", а призыв искать в культурном достоянии прошлого связи с проблемами настоящего.

^* (Цит. по кн.: Дьяконова Н. Лондонские романтики, с. 95.)

^** (Цит. по кн.: Дьяконова Н. Лондонские романтики, с. 31.)

Ч. Лэм довольно рано оставил революционную публицистику, которой всю жизнь преданно служил Хэзлитт. И все же его "Очерки Элии" (названные так в память бедного юноши, покойного друга автора) полны сочувствия к тем, кому неуютно и одиноко в огромном, пестром и равнодушном Лондоне. Сказочный, волшебный мир книжных лавок для симпатичного Элии - это, конечно, убежище, но убежище человека доброго и заслуживающего читательского сочувствия.

Ли Хант, издатель знаменитого в 1808-1821 гг. журнала "The Examiner" ("Исследователь"), вокруг которого и группировался кружок лондонских романтиков, пережил своих друзей больше чем на четверть века. Долгие десятилетия казалась немыслимой без Ханта литературная жизнь Англии: он писал статьи, очерки, предисловия, рецензии, составлял сборники и хрестоматии. Позабыв романтические идеалы юности, Хант более всего стремился развлечь читателя. Образцом такого развлечения должна была стать "Книга для уютного уголка" - хрестоматия легкого чтения, которую составил Хант (с фрагментами предисловия к хрестоматии читатель познакомился в этом сборнике). Пожалуй, у Ханта более всех других авторов заметно предпочтение, оказываемое книгам перед живыми людьми. Его эссе на книжную тему интересны прежде всего как образец столь распространенных в западной литературе призывов к бегству из грубого мира житейской реальности в уютное и тихое царство книг ("Я защищаюсь книгами и от беды, и от непогоды").

Напомним также читателю исчерпывающую характеристику одного из участников сборника - английского публициста Т. Карлейля, данную К. Марксом и Ф. Энгельсом. "Томасу Карлейлю, - писали они,- принадлежит та заслуга, что он выступил в литературе против буржуазии в то время, когда ее представления, вкусы и идеи полностью подчинили себе всю официальную английскую литературу; причем выступления его носили иногда даже революционный характер"^*. Однако критика буржуазного строя сочеталась у Карлейля с идеалистическим представлением о роли героических личностей в истории. По Карлейлю, именно герои, а не народные массы - движущая сила исторического процесса. Даже "там, где он признает революцию и превозносит ее..,- отмечали Маркс и Энгельс,- она концентрируется для него в одной какой-либо личности, в... Кромвеле или Дантоне"^**. Эта оценка очень важна для понимания главы "Герой - писатель", помещенной в сборнике. Вне временного и социального контекста горячая защита роли писателя в мире могла бы показаться заслуживающей полного признания. Однако при этом нельзя забывать такое замечание К. Маркса и Ф. Энгельса о произведениях Карлейля: "Культ гения... покинут гением. Остался один культ"^***.

^* (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 7, с. 268.)

^** (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 7, с. 269.)

^*** (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 7, с. 269.)

Из французских писателей, здесь представленных, относительно мало известен у нас, кажется, только один Ж. Дюамель - фигура яркая даже для богатейшей литературы Франции^*. Выходец из среды сельских ремесленников, врач по образованию, Дюамель был достойным продолжателем реалистической традиции французских романистов, исследователем сложнейших нравственных и интеллектуальных проблем XX века. Испытав на себе все ужасы первой мировой войны, Дюамель и в 1939 г. встал на защиту родины бок о бок со своими сыновьями. Гитлеровцы сожгли книгу Дюамеля "Место убежища" и все сборники его публицистических и антифашистских статей. В 1927 г. Ж. Дюамель побывал в Москве, и к этому его приезду был приурочен выпуск книги "Письма к моему другу патагонцу", часть которой мы печатаем.

^* (В переводе на русский язык вышла книга: Дюамель Ж. Гаврский нотариус; Наставники; Битва с тенями. М., 1974.)

Советский социолог Л. А. Гордон, справедливо возражая современным "ниспровергателям чтения", замечает: "Возможно, что в будущем станет необходимым заменить книгу в ее нынешней технической форме другими устройствами (скажем, микропленками, видеокассетами)... Но что касается самого чтения, твердо можно сказать, что его развитие для нас неотделимо от всей мыслимой перспективы человеческой культуры"^*.

^* (Лит. обозрение, 1978, № 8, с. 99.)

Последнее несомненно, но вот с первым предположением хочется поспорить. Один из авторов представляемого сборника - крупнейший ученый - геолог и археолог, чьи литературные труды по праву дали ему место среди литераторов, пишущих о книге, - Дж. Леббок мечтал без малого сто лет назад: "...Как хотелось бы заглянуть в будущее и увидеть, какими станут книги, даже, скажем, школьные учебники, через столетие. Ведь за сто лет до нас книги были не только более дороги и более громоздки, но скольких изумительных творений вообще еще не существовало: ни Скотта, ни Теккерея, ни Диккенса, ни Булвер-Литтона, ни Троллопа..." В наше время эти великие имена можно было бы заменить другими - не менее великими; еще более доступными и еще более портативными стали книги, появились иные возможности информации - мощнейший "аудиовизион". И все же... книга осталась сама собою, ибо не только своим содержанием, но и формой она воплощает культурную традицию "эпохи Гутенберга", а разрушение формы никогда не проходит безболезненно для содержания. Приведем здесь красивые и верные слова Ли Ханта: "Шахты истощаются; города разрушаются; царства исчезают с лица земли и человек рыдает от бессильного гнева, зная, что его собственное тело не вечно... Но вот это маленькое тело мысли, которое лежит передо мною в виде книги, существует тысячи лет; и с тех пор, как изобретено книгопечатание, ничто на свете, кроме разве всемирного стихийного бедствия, не может его уничтожить". Будем же не только "лунатиками", но и немножко консерваторами в книжном вопросе: пусть кассеты и пленки дополняют наш арсенал информационных средств, но не вытесняют главное оружие - книгу.

Разумеется, это сборник художественных произведений, и читатели, надеюсь, не обманулись, ожидая получить всю ту пользу и все то наслаждение, которое доставляет литература художественная. Однако печатаемые рассказы, фрагменты романов, очерки и эссе по праву принадлежат не только художественной литературе, но и книговедению. В единстве этой комплексной, постоянно развивающейся научной дисциплины: "книгоиздание - книгораспространение - книгоиспользование" последнюю часть триады нельзя недооценивать. Мысли писателей разных времен и народов о книге, о читателе, о чтении, о библиотеке и книгособирательстве представляют особый интерес потому, что писатели от имени читателей и книжников своих веков и стран говорят "на книговедческие темы" с той художественной силой, которая доступна мало какой другой науке. Здесь образуется как бы стык нескольких наук - литературоведения, истории культуры и книговедения, а на стыке наук, как известно, порой рождаются важные открытия.

И все же, размышляя о книгах от имени читателя, от имени современников, писатель, как правило, обнаруживает и некую "особость" своей позиции, своего угла зрения. Книги для него оказываются не только незаменимым подспорьем в творчестве, не только необходимым духовным и эмоциональным фоном всей жизни, но и будущим вместилищем его собственного труда. Писатель не может не задумываться о том, какое место займет его книга на бесконечной книжной полке, которая по общей своей длине уже неведомо сколько раз опоясала земной шар. Возникает своего рода обратная связь: творческий гений человека создал книгопечатание для массового распространения идей, а оно, в свою очередь, стимулирует творческий гений. Отсюда - обостренный интерес писателя к проблеме книгораспространения, к книжному собирательству, к типам читателей, к судьбам книг. "Как радостно сознавать, что величайшие любители книг сами воплотились в книги!" - восклицал Ли Хант. Однако такая личная заинтересованность оказывается узкой для больших мастеров слова. Для большинства произведений, вошедших в сборник, характерен синтез личного и общественного подхода к книге.

II. Меченые атомы культуры

Корабли мысли бороздят моря и океаны, все увеличивая тоннаж, все убыстряя бег. Перенося этот известный образ в наш век научно-технической революции, можно сказать, что они давно уже стали "воздушными кораблями мысли". Но и обращаясь к временам, когда скорость книгораспространения отнюдь не была космической, мы можем отыскать следы культурного взаимовлияния во времени и пространстве благодаря книгам. Только книгам дано было преодолеть барьеры эпох, границ, языков - и донести мысль автора неискаженной до подчас непредставимо отдаленного от него читателя. Не случайно в последнее время литературоведы и историки тщательно изучают личные библиотеки писателей, деятелей политики и науки. Состав книжных собраний, сами экземпляры с пометами и отчеркиваниями и прочими знаками читательского внимания, словно меченые атомы культуры, позволяют проследить истоки мысли писателя или ученого, путь ее развития и трансформации, подчас невосстановимый другими средствами.

У нас закономерно все соотносят с Пушкиным. Это великая точка отсчета отечественной культуры. Пушкиноведение в последние годы особенно активно движется по этому пути: с необычайной тщательностью (иногда даже пугающе детально) выявляются литературные источники пушкинских творений, анализируется каждая страница сохранившихся книг его библиотеки. Показательно, что в библиотеке Пушкина были сочинения абсолютно всех писателей, представленных в нашем сборнике, которые хронологически могли у него быть^*.

^* (Указываю номера по изданию: Модзалевский Б. Л. Библиотека А. С. Пушкина. Библиографическое описание. (Пушкин и его современники, вып. IX-X). Спб., 1910; Монтень (№ 1185); Мильтон (№ 1173-1176: в оригинале и во французском переводе); Свифт (№ 1416-1418: в английском оригинале); Вольтер (№ 176, 1490- 1495: 42 тома полного собрания сочинений и ряд отдельных изданий); Скотт (№ 584, 843, 1362-1369: сочинения в оригинале и французском переводе, французский перевод биографии); Кольридж (№ 760-762); Лэм (№ 1068); Хэзлитт (№ 973-974); Нодье (№ 256, 1217-1221: сочинения в оригинале и русский перевод "Мадмуазель де Марсан"); Хант (№ 1013).)

Отношение Пушкина к произведениям большинства упомянутых писателей разобрано в специальных работах. Сказано и о роли ими написанного - в ряде случаев немаловажной - для пушкинского творчества. Приведем лишь несколько деталей, которые подтверждают главный тезис - о "меченых атомах культуры". Самый убедительный, на наш взгляд, пример - работа Пушкина в библиотеке Вольтера. Перекочевавшие при Екатерине II из Франции в Россию книги личного собрания фернейского патриарха в николаевское время первым перелистывал в поисках материала для своих исторических сочинений величайший русский поэт! По достоинству оценив всю взрывчатую силу библиотеки Вольтера, Николай I просто-напросто запретил прикасаться к ней кому бы то ни было. Он действовал в строгом соответствии с рекомендациями вольтеровского муфтия в печатаемом памфлете: "В назидание правоверным, ради блага их души воспрещаем читать книги под страхом вечного проклятия".

Очень важно отметить, что многие рукописные материалы и редкие книги по истории петровского царствования, рассмотренные Пушкиным, попали к Вольтеру из России. Таким образом, они проделали двойной путь: Россия - Франция - Россия, прочертив пунктиром "меченых атомов" линии культурных взаимосвязей и соприкосновений двух великих народов. Однако Вольтер в свое время не только прибегал к любезности русских знакомых, но "собирал рукописи по всей Европе и встретил помощь, на какую не смел и надеяться"^*. Иначе говоря, допущенный после долгих хлопот к библиотеке Вольтера в императорском Эрмитаже, гениальный русский поэт и историк получил книжные сокровища со всей Европы, собранные великим французским просветителем. В этом случае не просто "читательский репертуар" одного писателя помог труду другого, здесь нечто большее: не только содержание книг, но и конкретные экземпляры продолжили свою службу, вызвав неожиданные ассоциации, создав "обратную связь". Сама обстановка библиотеки Вольтера, сам вид этих книг-путешественников вдохновляли Пушкина-историка.

^* (Цит. по: Фейнберг И. Незавершенные работы Пушкина. 5-е изд. М., 1969, с. 151-152.)

Уехав осенью 1835 г. в Михайловское, Пушкин писал жене: "... кстати, пришли мне, если можно Essays de Montaigne - 4 синих книги на длинных моих полках. Отыщи"^*. Это те самые "Опыты", один из которых - "О книгах" - открывает наш сборник. "4 синих книги" сохранились в составе пушкинской библиотеки в Институте русской литературы (Пушкинский дом) в Ленинграде. В том же письме Пушкин сообщал, что нашел у соседей в Тригорском французский перевод Вальтера Скотта и перечитывает его: "жалею, что не взял с собою английского"^**. В собрание сочинений В. Скотта, имевшееся у Пушкина, входил и роман "Антикварий".

^* (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10-ти т. М.; Л., 1949, т. 10, с. 547.)

^** (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10-ти т. М.; Л., 1949, т. 10, с. 547.)

Еще одна "мелочь": в книге Кольриджа, сохранившейся в библиотеке Пушкина, Б. Л. Модзалевский обнаружил карандашную запись Пушкина на внутренней стороне передней обложки: "купл. 17 июля 1835 года, день Демид. праздн. в годовщину его смерти". Кольридж умер в июле 1834 г. Прошел год со дня его смерти - и первый поэт далекой России отметил эту дату покупкою его книги.

Пушкин читал внимательно и "Застольные беседы" ("Table talk") Хэзлитта - те самые, отрывки из которых мы печатаем,- о чем свидетельствуют разрезанные страницы книги, сохранившейся в его библиотеке. Под влиянием этого жанра, характерного для английских эссеистов, он вел и свои заметки на отдельных листках, которые в начале 30-х годов объединил под общей обложкой, написав заголовок "Table talk".

Об отношении Пушкина к Дж. Мильтону скажем в следующем разделе, а здесь напомним только один эпизод. В 1830 г. Пушкин без подписи опубликовал в "Литературной газете" такую заметку: "Мильтон говаривал: ,,С меня довольно и малого числа читателей, лишь бы они достойны были понимать меня".- Это гордое желание поэта повторяется иногда и в наше время, только с небольшою переменой. Некоторые из наших современников явно и под рукою стараются вразумить нас, что ,,с них довольно и малого числа читателей, лишь бы много было покупателей""^*.

^* (Пушкин А. С., т. 7, с. 521.)

Прошло ровно полтора столетия. Мы стали не только самым читающим, но и самым покупающим книги народом. Но проблема умного, полноценного чтения вовсе не может считаться решенной. Каждому из нас нужно учиться читать и активно воспринимать прочитанное, потому что чтение - не источник пассивно получаемого интеллектуального и эстетического наслаждения, нет,- это деятельность, это активные поиски истин, отнюдь не в готовом виде ждущих читателя. Восприятие книги, искусство чтения, воспитание читателя, а не только покупателя книг - важные темы сборника.

III. Горькое красноречие Джона Мильтона

Если бы среди многих мудрых мыслей, ярких образов и точных афоризмов о великой роли печатного слова, собранных в этой книге, нужно было найти самую мудрую мысль и самые веские слова, мы бы не поколебались в выборе: "...книгу нельзя считать неодушевленной вещью, в ней сокрыты жизненные силы, способные проявить себя в той мере, в какой эту способность обнаруживает создавший ее гений - нет, больше того, - в ней, как в фиале, хранится чистый и крепкий раствор того живого интеллекта, который вскормил ее. Я знаю, что книги обладают жизненной и плодотворящей силою, вроде зубов легендарного Дракона, и если их посеять, то из земли могут выйти воины" (Мильтон).

Сколь бы важны, сколь бы увлекательны ни были рассуждения о пользе чтения, о выборе книг, о кабинетах писателей и ученых, о способах собирать библиотеки и разумно ими распоряжаться, все же главное не в этом. Самое главное именно в том, что великие книги суть воины, веками сражающиеся за прогресс, за освобождение людей от угнетения, от унижения и лжи, от лицемерия и ханжества.

В конечном счете, сила знания, работа книги для человечества - основное в разговоре о книгах. И с этой точки зрения всемирно знаменитая "Ареопагитика" Джона Мильтона - не только великого поэта, но (еще раньше!) страстного публициста английской революции- произведение выдающееся.

Английская буржуазная революция XVII в. нанесла первый могучий удар феодально-абсолютистскому строю. 1642 год стал отдаленным прологом к французским событиям 1789 года. Одним из главных теоретиков и публицистов - защитников английской революции был Джон Мильтон. Ф. Энгельс писал: "А что касается идей, которые французские философы XVIII века Вольтер, Руссо, Дидро, Д'Аламбер и другие сделали столь популярными, то где первоначально зародились эти идеи как не в Англии! Никогда не следует допускать, чтобы Мильтона... вытеснили из нашей памяти... более блестящие французские последователи"^*.

^* (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., изд. 2-е, т. 4, с. 386.)

Мильтон принадлежал к индепендентам - той группе в рамках пуританизма, которая увлекла за собой народные массы на борьбу с самодержавием. Сподвижник Оливера Кромвеля в годы подъема революции, Мильтон с гневом отвернулся от него в период протектората (1653-1659), когда по приказу диктатора Кромвеля была потоплена в крови Ирландия. Но в годы так называемого Долгого парламента (1640-1653) Мильтон был рядом с Кромвелем - среди тех, кто вел решительный штурм абсолютизма в Англии, начавшийся именно с наступления на феодальную этику и мораль. В 1641 г. Парламент упразднил Звездную палату - английский вариант инквизиции - зорко следившую за любым проявлением свободомыслия. Но уже через два года (14 июня 1643 г.), убоявшись собственной решительности, Парламент принял закон о Надзоре за книгопечатанием, снова (пусть под другой вывеской) вводивший предварительную цензуру. Тогда-то и появилась "Ареопагитика" - речь, обращенная к парламенту (ареопагу).

Перед нами не просто памфлет о свободе печати, не просто очередное обвинение цензуре - орудию подчинения книжного дела нуждам правящего класса. Это гимн раскрепощению человеческой мысли, призыв к свободно